На корточках лучше, чем на табуретке

Седьмая строка — это поза: дэнцзы бу цзо дунь цилай (凳子不坐蹲起来). Дай старику-гуаньчжунцу табурет — он присядет рядом. Картинка: мужчина с пятками, прижатыми к земле, пиала в обеих ладонях, палочки мелькают, равновесие идеальное, спешки никакой. Гостю это выглядит цирком; поколению, что пахало равнину, — просто способом передохнуть, когда тело отработало своё.

Полный присед — эргономическое наследие полевого труда: ни мебели, ни подготовки — сел тут же, встал тут же. Он всю рабочую жизнь держал колени и щиколотки гибкими (гибкость, которую выросшие на стульях взрослые давно потеряли, — потому туристам так тяжело удержаться). В битком набитой лапшичне присед решал ещё и квартирный вопрос: скамьи занимали первыми, порог был свободен всегда, а горячая миска в руках остывала медленнее, чем на столе.

Остальное доделала культура: поесть на корточках у лавки означало непринуждённость и аппетит — публичный комплимент кухне.

Присед до сих пор живёт в природе: в полдень у старых лапшичных и у рыночных лотков — бросьте взгляд на бордюр в обед, и почти наверняка найдёте завсегдатая в классической позе, с миской в руках. Это поза старшего поколения: думайте о работягах из уездов и пенсионерах, а не о студентах.

Глагол к этой картинке — диé (咥): шэньсийское «есть на полную». Услышите его с одобрением («цзоу, диé и вань!» — пошли, уминаем пиалу!) и найдёте разбор в наших карточках шэньсийского диалекта. Уроните его разок у лапшичного прилавка — и вам наложат от души; это уже не суеверие, а наблюдаемая закономерность.

Восьмая, последняя строка — самая громкая: опера, которая не столько поёт, сколько рычит. Дальше — цинцян, опера на крик, или назад, к обзору восьми диковинок.